The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Regina Lavrovič (* 1933  )

Доля Белоруссии выжить, «Доля» Регины — остаться человеком

  • родилась 20 февраля 1933 г. в г. Любань, в тогдашней Белорусской ССР

  • с 1935 г. жила с семьей в деревне Осовец, где отец был директором школы

  • в 1941 г. находилась на оккупированной территории

  • в 1943 г. семья жила в белорусских лесах

  • 1944—1945 гг. содержалась в нацистских лагерях на территории Белоруссии, Франции, Германии

  • в сентябре 1945 г. вернулась в деревню Осовец

  • окончила Минский политехнический университет

  • работала на Минском электро-техническом заводе в конструкторском отделе

  • в 1991 г., после ухода на пенсию, основала общество бывших узников «Доля»

  • с партнерами из Германии реализовала три совместных проекта по восстановлению исторической памяти

  • собирала и доставляла бывшим узникам гуманитарную помощь

Ruský text následuje po tom českém:

Příběh svědka

Rehina Laurovič (v ruském přepisu Regina Lavrovič), rozená Malakovič, se narodila 20. února 1933 ve městě Ljubaň v Minské oblasti, v tehdejší Běloruské sovětské socialistické republice (v dokladech má chybně jako místo narození uvedenou vesnici Asaviec). Její prarodiče z matčiny strany, dědeček Jazep Martynovič a babička Jeudakija Špakouskaja, pocházeli ze zchudlé šlechty. Zemřeli v roce 1918 během pandemie španělské chřipky. Matka Rehiny Hanna Iosifauna Malakovič, rozená Špakouskaja (22. 12. 1909 – 24. 10. 1990), byla jednou z osmi dětí Špakouských. Když jí bylo devět let, osiřela. Později absolvovala potřebné kurzy a pracovala jako pokladní v jídelně v Ljubani. Pronajímala si pokoj u chudé židovské rodiny, vychovávala mladší sestru Vieru. Otec Aljaksandr Jemialjanavič Malakovič (26. 7. 1910 – srpen 1941) byl původně učitelem dějepisu ve škole v Ljubani, později byl jmenován ředitelem školy ve vesnici Asaviec, kam se v roce 1935 s celou rodinou přestěhoval.

 

Vybudování „nového světa“ ve vsi Asaviec před válkou

Rodině byl přidělen v centru vesnice velký dům po popovi. Bývalý kostel byl přestavěn na sedmiletou školu. „Málokdo z učitelů měl vysokoškolské vzdělání. Byli to nedoukové. Po večerech se scházeli u nás doma, psali diktáty a řešili úkoly. Máma a táta nám nahlas předčítali ruskou klasiku. Otec zařídil výsadbu stromů u školy. Byl horlivý komunista.“

Venkovská inteligence neprovozovala podpůrné hospodářství. „Maminka tohle pravidlo změnila. Koupila krávu a pořídila prasata. Díky tomu jsme žili velmi dobře. Často k nám přijížděli příbuzní.“ V roce 1941 rodina čekala čtvrté dítě.

V červnu 1941 otec dostal předvolání na frontu a odjel na shromaždiště do města Sluck. Do Asavce se k nim přistěhovaly matčiny sestry, obě učitelky. Starší, svobodná Nadzieja Iosifauna Špakouskaja (1901–1985), a mladší, Viera Iosifauna Majeuskaja (rozená Špakouskaja, 1916–1996), se syny Eduardem a Valierem.

 

Okupace: lidské tragédie a paradoxy

V červenci 1941 přišly do vesnice Asaviec německé jednotky. „Nejdříve sundali z obecní rady rudou vlajku. Zavřeli kolchoz a školu. Lidé si vmžiku rozebrali domů kolchozní majetek a úplně vyrabovali školu, vysadili okna, rozebrali podlahu, vynosili nábytek. Plakali jsme a sbírali vyhozené knihy.“

Zpočátku se lidé Němců nebáli, „protože ve vsi vždycky bylo mnoho cizinců“. Pak se Rehina stala svědkem prvního masakru. „Němci chytili dva rudoarmějce a zavřeli je do naší stodoly. Leželi tam zkrvavení, pak je vyvedli do zahrady a zastřelili.“

Hned potom přišly na řadu židovské rodiny. „Chajim a Dvosja Podlipští žili přes plot vedle nás. Německý důstojník přikázal Chajimovi, aby mu vyčistil koně. Pak mu přiložil k hlavě pistoli a vystřelil. V tu chvíli jsme si s dětmi hráli venku. Dospělí vyběhli a vtáhli nás do domu. Isja Rosin utíkal a Němec ho zastřelil přímo u plotu. Ostatní odvezli do ghetta v Ljubani.“

Vesničtí komunisté v Asavci se drželi ve skupině a skrývali se. „Někdo z místních je udal a všechny je zastřelili. Aby nás nechali na pokoji, začala maminka ve vesnici říkat, že otec není v Rudé armádě, ale velí partyzánskému oddílu, a jestli se rodině něco stane, partyzáni zapálí vesnici. Správce matku požádal, aby vzala děti a odjela. Jenže my jsme neměli kam jít a 24. prosince se narodil bratr Aljaksandr, zdrobněle podomácku Šura.“

Na pozemku nedaleko vesnice Němci obklíčili skupinu sovětských vojáků a zahájili na ně minometnou palbu. „Rolníci vyšli do polí a brali s sebou oblečení, sbírali okolo cest uprchlé vojáky. Tak se ve vesnici objevili převlečení vojáci. Pak ale někdo udal, že mají zbraně. Němci obklíčili vesnici a všem mužům nařídili shromáždit se v centru. Ty, u kterých žili rudoarmějci, zastřelili. Mnohým se ale podařilo utéct do lesa. Tak u nás začali partyzáni.“

Rodina učitele byla přistěhovanou inteligencí bez rodných kořenů. „Maminka mě posílala na návštěvy k různým lidem na konec vesnice – kdyby zabili naši rodinu, aby aspoň někdo zůstal naživu. Byla jsem u jedněch lidí, ale když oknem uviděli, že do našeho domu vešli policisté s Němci, vystrčili mě za dveře. Šla jsem vesnicí a nikdo z obyvatel mě neukryl. Byli jsme cizí. Ukázalo se ale, že mezi těmi policisty byli dva spolužáci matčiny sestry. Nic nám neudělali.“ V noci k nim do domu přicházeli partyzáni, „klepali na okno, matka je pouštěla. Jednou přinesli letáky a řekli nám, že Němci utrpěli porážku u Moskvy.“

 

Život v partyzánském lese

Na začátku roku 1943 všichni Němci odešli. Vesnice byla v partyzánské zóně a byly na ni prováděny nálety. Když polovina vsi vyhořela, odešli místní obyvatelé žít do lesů. „Na jaře jsme žili v chýši. Potom se matka obrátila na velitele partyzánské brigády Šubu a postavili nám zemljanku. V ní jsme všichni žili – maminka se svými dvěma sestrami a nás šest dětí.“

V zimě roku 1944, když německá vojska ustupovala, se partyzáni dostali do jejich týlu. „Němci ostřelovali les, dělali razie a zabíjeli každého, koho našli v zemljankách. Nasedli jsme na povozy a dva dny jsme bloudili po lese. Pak se lidé rozhodli vzdát se Němcům. Ženy vyvěsily bílé šátky a s křikem, s hromadou plačících dětí, vyšly z lesa. Obklíčili nás vojáci v bílých pláštích se samopaly a odvedli nás do osady Trubiacina. Tam nás zavřeli do kolchozní stodoly a čekali na partyzánský útok.“

 

Staryja Darohi – Cherbourg: tábory a lidé

Ráno zadržené roztřídili. Matčinu starší sestru Nadzieju odvlekli do Německa. Rodinu Rehiny převezli do lágru ve vesnici Staryja Darohi. „Bylo tam mnoho baráků. Topili jsme v kulatých sudech. Když se nám podařilo někde získat brambory, pekli jsme je v sudu. Matčina sestra Viera potkala známého policistu a ten nám řekl, že lidi ze sousedního baráku budou posílat do vesnice. V noci nám pomohl do tohoto baráku přejít. Ráno zahnali lidi do náklaďáků, mě ale Němec vyhodil z auta. Byla jsem odtržena od rodiny. Tak v jedenácti letech začal můj dospělý život.“

Rehina potom byla se skupinou vězňů převezena do vězení v Babrujsku a odtud vlakem do Minsku. „Vezli nás přes partyzánskou zónu, takže tři dny neotevřeli vagony. Když konečně vagon otevřeli, začala jsem pít z kaluže, ale lidé mě odtáhli.“ Pak vyjeli přes Brest a šestnáct dnů je vezli přes území Polska, Německa, Belgie a Francie. „V Německu Němci, kteří chodili kolem vagonů, nikdy nezvedali hlavy. V Belgii a ve Francii lidé běhali k vagonům a házeli nám do oken jídlo. Dozorci na ně křičeli a stříleli do vzduchu. K nám oknem přiletěl bochník chleba. Rozdělili ho mezi děti a já jsem poprvé jedla bílý chléb.“

V táboře pro vysídlence ve městě Cherbourg v Normandii poslali vězně na sanitaci. „V místnosti, kde se mylo plno nahých žen, stál strážný se samopalem. Když jsme se oblékly, strážný mě vytáhl z davu a odvedl do haly, kde seděli důstojníci SS v tmavých uniformách. Byly tam i dvě mladé překladatelky, také ve vojenské uniformě, které mluvily rusky. Ptali se mě, kde je můj otec, kde mě zatkli. Smáli se, když jsem řekla, že otec je v Rudé armádě a že mě zatkli v partyzánské zóně. Chechtali se, jaká jsem to partyzánka, a nabídli mi, že mě odvezou zpátky domů. Řekla jsem, že nechci, a pak už mi dali pokoj.“

Zajatce umístili do bývalých kasáren. „Bylo nás šest na dvoupatrových palandách v maličkém kumbále bez topení, zjevně to byla někdejší místnost pro služebnictvo. Dospělé nahnali na stavbu Atlantického valu, děti uklízely a pomáhaly v areálu. Ráno a večer jsme měli nástup s kontrolou přítomnosti.“

 

Tábory v Německu

Vězně začali převážet do Německa. Rehina se dostala do lágru nedaleko od Stuttgartu. „Ubytovali nás v barácích. Disciplína tam nebyla přísná. Ženy udělaly podkop pod ostnatým drátem. Vylezla jsem na svobodu, natrhala svazek cibule na poli a vrátila se do tábora – neměla jsem kam jít. Dozorce mě uviděl s tou cibulí a všechno pochopil. Zmlátil mě holí tak, že jsem se dostala do lazaretu. Tam pracovali dva zajatí lékaři. Zjistili mi otevřenou tuberkulózu.“

Po eskortě vězně poslali do pracovního tábora Seckach. Rehina vzpomíná: „Vězni pracovali v dole, kde se těžil sádrovec. Děti do dolu neposílali, ale ani jim nedávali jídlo. Už nás tam málo kontrolovali. Chodili jsme žebrat: ‚Gib mir essen‘ (Dej mi jíst). Německé obyvatelstvo ale mělo zakázáno pomáhat internovaným. Kradli jsme jídlo, kde jsme jenom mohli. Jednou mi dozorce nalil do hrnku zbytek své polévky. Dobré, husté, jakou dostávali jen oni. Seděla jsem na ulici, hltala tu polévku a kolem se shromáždili strážní, Němci středního věku, a kroutili hlavami: tak hladové děti…“

Další Rehininou zastávkou byl internační tábor v obci Großeicholzheim. Vedle byl tábor sovětských válečných zajatců. A právě zde je v dubnu osvobodila americká armáda.

 

Osvobození: hlad, milodary, krádeže

Rehina vzpomíná, že radost nepocítili. „Vojenské oddíly procházely kolem a otrhané hladové děti stály a dívaly se na ně. Jeden americký voják mi dal čokoládku. Američany jsme měli rádi. Chodili jsme k nim na marodku, oni nám ošetřovali škrábance a zároveň nás krmili.“

Na 1. máje prošli vězni centrem německého města v rámci prvomájové demonstrace. „Všichni jsme byli obutí do dřeváků, podrážky klapaly. Pochodovali jsme a zpívali sovětské písně. Němci se schovávali za okny za závěsy. Z mého oblečení zbyly jen cáry. Přišel ke mně nějaký mladík, řekl, že se jmenuje Nikolaj a že mě bude chránit. Vzal mě za ruku, odvedl mě do jednoho německého domu a přikázal domácím, aby mě oblékli.“

„Na železnici jsme našli vagon, který převážel pečivo. Někdo už ho před námi vyraboval, ale na podlaze byla vrstva drobků. Prohrabávali jsme rukama prach, a když jsme našli kousek, hned jsme ho strčili do pusy.“

„Lezli jsme do opuštěných domů a dvorů. V jednom domě jsem se uviděla v zrcadle. Dva nebo tři roky jsem se v zrcadle neviděla! Nepoznala jsem se. Nejdřív jsem se lekla a pak jsem se na sebe dlouho dívala. V tomto domě jsem si vzala bílý ubrus vyšívaný hedvábím a celý pytel šicích nití.“

 

Cesta domů přes půl Evropy

Domů se vraceli vlakem dlouhé měsíce – na železnici přednostně pouštěli techniku a vojsko, vlaky s bývalými vězni dlouho stály na nádražích. „Celou cestu jsem jela na střeše vagonu. Hráli jsme karty, nadávali a žebrali. Skoro nás nekrmili, jenom nám dávali krupici v suchých dávkách. Na zastávkách jsme rozdělávali ohně a vařili každý ve svém kotlíku. Děti chodily a fňukaly, aby je pustili k ohni.“

Rehina dojela do Minsku a odtud do města Staryja Darohi. „Pak jsme šli pěšky do naší vesnice, bylo to asi dvanáct kilometrů. Několik kluků běželo napřed. Maminka vzala ve vesnici povoz a jela nám naproti. Radosti nebylo konce. Už se setmělo, když jsme jeli přes les. Obklíčila nás ozbrojená skupina na koních. Stříleli do vzduchu. Nevím, jestli to byli rudoarmějci, nebo bandité. Strýček Andrej je začal přesvědčovat: ‚Chlapci, máme vítězství. Pojďte, připijeme Stalinovi!‘ Pustili nás.“

 

Doma: hlad a tuberkulóza

Otec zahynul na frontě v srpnu 1941. V roce 1945 zemřela na meningitidu prostřední Rehinina sestra Jadzia (Jadviha). Doma neměli na čem spát, nebylo co jíst. Chodili v galoších a onucích a říkali: „Díky Gruzínci Stalinovi, že nás obul do gumy.“ (V ruštině verš: „Spasibo Stalinu Gruzinu, čto nas obul v rezinu!“)

Regininu rodinu uznali jako nejvíce postiženou v celé oblasti a přidělili jí peníze na stavbu chalupy a na krávu. „Maminka mě zbavovala vší. Míchala technickou kapalinu proti plevelům se sádlem a mazala mi to na hlavu. Starý felčar Andrej Kuzmič začal léčit mou tuberkulózu bez léků. Řekl mamince: ‚Ať pije půl skleničky červeného vína denně, dávej jí syrová vejce, a ať je co nejvíc na čerstvém vzduchu. Krm ji jakýmkoliv tukem, medvědím, jezevčím. A vždycky ať sedí zády ke slunci.‘“

Rehina nastoupila ve škole do čtvrté třídy. „Tehdy jsem byla schopná ve slově ze tří písmen udělat čtyři chyby. Neměla jsem žádné znalosti, ale nesmírně jsem toužila se učit. A maminka mi říkala: ‚Dceruško, musíš se učit, učit, učit!‘ No, když musím, tak musím, a šla jsem do té školy. Žáci si sami připravovali dříví a topili v kamnech. Když chtěli narušit hodinu, říkali, že kamna kouří a bolí je hlava. Já mám výbornou paměť, takže jsem se učila dobře. Měla jsem ale časté konflikty s ředitelem, protože jsem za všech okolností vždycky říkala pravdu. Nakonec ředitel řekl, že mi za špatné chování nedá maturitu. To by znamenalo, že bych nemohla dál studovat. Tak se moje maminka hezky oblékla, šla do školy a řekla mu: ‚Takže kvůli tomu můj muž položil život na frontě, abyste se tu vysmívali mé dceři? Jen si to zkuste, a zařídíme vám takový život, jaký si ani neumíte představit!‘ Pohrozila mu, že zajde za Stalinem, a maturitu mi dali.“


Minský elektrotechnický závod – pracovní život

Rehina vystudovala Minskou polytechnickou univerzitu. Našla si zaměstnání v Minském elektrotechnickém závodě, kde pak třicet tři let pracovala v konstrukčním oddělení. Byla zástupkyní tajemníka závodní komsomolské organizace. „Továrna v roce 1956 teprve zahájila výrobu. Vedoucí pozice zastávali bývalí vojáci, i když tam bylo mnoho mladých odborníků, svobodymilovné mládeže šedesátých let. Přiznám se, že si myslím, že bývalí vojáci a partyzáni způsobili průmyslu škodu – byli nekompetentní. Ale přednášeli morálku, jak je třeba milovat vlast.“

Rehina často létala na služební cesty po celé zemi a uzavírala smlouvy pro továrnu. „V posledních letech jsem byla vedoucí konstruktérkou, měla jsem pod sebou dílnu a tři dopravníky. Vyráběli jsme třicet pět tisíc transformátorů denně.“

Po třicítce se Rehina provdala za Piatra Michajlaviča Lauroviče (5. 6. 1938, vesnice Turec, Hrodenská oblast – 5. 12. 2005, Minsk). „Můj muž byl dělníkem v továrně a měl zlaté ruce. Byli jsme dobrý tandem – já jsem vymýšlela, on prováděl. Narodily se nám dvě dcery, Hanna (* 18. 9. 1966) a Nadzieja (* 28. 2.1968). Prožili jsme spolu pětadvacet let, ale nikdy jsem mu neřekla, čím jsem prošla.“

 

Důchod: nový život, nová pravda

V prosinci 1990 Rehina odešla do důchodu. „Bylo zvláštní, že jsem celý život pracovala v továrně, ale lidé o mně nic nevěděli. Když jsem pak začala vyprávět, nemohla jsem se zastavit. Zvali mě do jednotlivých oddělení závodu, abych vyprávěla, a ženy plakaly. Když jsem odcházela do penze, sešel se plný sál lidí a já jsem řekla, že můj život teprve začíná. Že budu jako doktor Hammer, ten se také stal známým až v důchodu.“

Na první rok po odchodu do důchodu Rehina vzpomíná jako na jeden z nejtěžších: provázela ho měnová reforma a devalvace. „Rozhodla jsem se, že zlámu staré stereotypy. Prodávala jsem v obchodě to, co jsme vypěstovali na chatě. Mí bývalí šéfové se mi vyhýbali.“

 

Můj „Úděl“

Rehina založila okresní veřejnou organizaci „Úděl“, která pomáhá bývalým vězňům nacistického režimu. Navázala kontakty se svým závodem a dalšími organizacemi. „Na mém bývalém pracovišti vědí, že tu organizaci vedu. Velmi, velmi mi pomohli. Kdykoliv jsem něco potřebovala, stačilo dojít do továrny a říct: ‚Potřebuji autobus.‘ A oni: ‚Tady máš autobus.‘ Já: ‚Potřebuji auto.‘ Oni: ‚Tady máš auto.‘ Potřebuji židle – a už mám židle. Telefon – prosím, tady je telefon.“ Stejným způsobem získala pro svou organizaci i prostory – přes ulici od svého bytu, jen kousek od bývalé práce.

Organizace například pomáhá bývalým vězňům hledat dokumenty a psát žádosti. Spolupracuje s německou partnerskou organizací, která zařídila přijetí bývalých vězňů v Německu. Do Minsku také přijíždějí pracovat němečtí dobrovolníci. „Pamatuji si, jak u nás byl Heiner, velmi aktivní mladík. Pomohl nám udělat dva projekty a my jsme naše vězně mohli poslat do těch míst v Německu, kde kdysi byli. I já jsem tam byla, na tom místě, kde nás osvobodili. Posílali jsme dvě skupiny po dvanácti lidech (vězni, dobrovolníci, zástupci veřejných organizací) dvakrát ročně. Potom přijížděli také oni k nám do Minsku. V Chatyni německé děti plakaly a nemohly pak jíst při pohoštění.“ Během sedmi let realizovala organizace „Úděl“ s partnery z Berlína tři projekty za celkem sto tisíc euro. „Dovolili mi používat hotovost, protože spoléhali na mou poctivost. Musela jsem se za chodu učit celnictví, bankovnictví a účetnictví.“

Rehina pořádala setkání bývalých vězňů v Územním středisku Partyzánského obvodu, zajišťovala pohoštění a kulturní program. Věnovala se dobročinnosti. Německý podnikatel posílal pro „Úděl“ čisticí prostředky. Turecké velvyslanectví v Minsku vyčlenilo pro vězně dvě stě padesát litrů slunečnicového oleje, mouku a vločky. „Olej byl ve velkých kanystrech. Začali jsme ho rozlévat do lahví. A rozvažovali jsme mouku. Výkonný výbor nečekaně poslal člověka, který dohlížel na distribuci. A pak ke mně domů přišel příslušník KGB. Říkám mu: ‘Přijďte zítra do organizace, bude distribuce.’ Přišel a uviděl sto babiček s lahvemi, do kterých jsme jim nalévali olej.“

V roce 2015 navštívila Rehina na pozvání Spolkového sněmu Berlín. Německá nadace „Paměť, zodpovědnost a budoucnost“ udělala Rehinu svou tváří. Shromáždili okolo dvou milionů eur na dobročinnost. Oficiální běloruské orgány se k činnosti organizace „Úděl“ stavěly se žárlivostí. Rehina poradila německým partnerům, aby pomoc adresovali osobně každému bývalému vězni. Fond platí bývalým vězňům lékařské služby, operace a léky. „Současné Bělorusko vypadá civilizovaně, máme dobré obchody, čtu zprávy na internetu. Platy a penze jsou ale u nás maličké, lidé si nemohou koupit vlastní bydlení, nemají peníze na cestování.“

 

 

Svědectví v ruskojazyčné verzi

История свидетеля

Регина Лаврович (урожденная Малакович) родилась 20 февраля 1933 года в городе Любань, Минской области, в тогдашней Белорусской советской социалистической республике (в документах ошибочно указывается место рождения деревня Осовец). Ее дед Иосиф Мартынович и бабушка Евдокия Шпаковские по материнской линии были из обедневших дворян, умерли в 1918 г. во время пандемии испанского гриппа. Мать Регины Анна Иосифовна Малакович (урожденная Шпаковская, 22.12.1909—24.10.1990) — одна из восьми детей Шпаковских, осиротела, когда ей было девять лет, в последствии окончила курсы и работала кассиром в столовой в Любани, снимала комнату у бедной еврейской семьи, воспитывала младшую сестру Веру. Отец Александр Емельянович Малакович (26.07.1910—август1941) в Любани был школьным учителем истории, потом был назначен директором школы в деревню Осовец, куда перевез семью в 1935 г.

 

Построение «нового мира» в деревне Осовец перед войной

Семье выделили большой дом в центре деревни — бывший поповский. Школу-семилетку перестроили из церкви. «Мало кто из учителей имел высшее образование, они были недоучки, по вечерам собиралось у нас дома — писали диктанты, решали задачи. Папа и мама вслух читали нам русскую классику. Отец был горячий коммунист, организовал посадку деревьев у школы».

Сельская интеллигенция не занималась подсобным хозяйством. «Мама это правило изменила, она купила корову, развела кабанчиков. Благодаря этому, мы жили очень хорошо. К нам часто приезжали родственники». В 1941 г. семья ждала появления четвертого ребенка.

В июне 1941 г. отцу пришла повестка на фронт, он уехал на сборный пункт в г. Слуцк. К ним в Осовец переехали мамины сестры, обе учительницы — старшая незамужняя Надежда Иосифовна Шпаковская (1901—1985), и младшая Вера Иосифовна Маевская (ур. Шпаковская, 1916—1996) с сыновьями Эдуардом и Валерием.

 

Оккупация: человеческие трагедии и парадоксы

В июле 1941 г. в деревню Осовец вошли немецкие войска. «Первым делом они сняли красный флаг с сельсовета. Закрыли колхоз и школу. Люди вмиг растащили по домам колхозное имущество и полностью разграбили школу, сняли окна, полы, унесли мебель. Мы плакали и собирали выброшенные книги».

Первое время жители не боялись немцев, «потому что в деревне всегда было много чужаков». Регина стала свидетелем первой расправы. «Немцы поймали двух красноармейце и заперли в нашем амбаре, они там лежали окровавленные, потом их вывели в огород и расстреляли».

Вслед пострадали еврейские семьи. «Хаим и Двося Подлипские жили через забор от нас. Немецкий офицер приказал Хаиму почистить ему лошадь. Потом приставил к его голове пистолет и выстрелил. В это время мы с детьми играли во дворе, взрослые выбежали и забрали нас в хату. Изя Росин убегал, немец его подстрелил прямо на заборе. Остальных угнали в гетто в Любань».

Деревенские коммунисты в Осовце держались группой и прятались. «На них донесли местные. И всех их расстреляли. Чтобы нас не тронули, мама пустила в деревне слух, что папа не в Красной армии, а командует партизанским отрядом и если убьют семью, то он спалит деревню. Староста просил маму забрать детей и уехать. Но, ехать было некуда. В 24 декабря 1941 г. родился брат Александр, ласково Шура».

В урочище недалеко от деревни немцы окружили группу советских бойцов, вели по ним минометный огонь. «Крестьяне выходили в поле и брали с собой одежду, подбирали у дороги беглых бойцов. Так в деревне появились переодетые военные. Кто-то донес, что у них оружие. Немцы окружили деревню и приказали всем мужчинам собраться в центре. Мужчин, у которых жили красноармейцы, расстреляли. Но многим удалось уйти в лес. Так у нас появились партизаны».

Семья учителя была приезжей интеллигенцией без родственных корней. «Мама оправляла меня в гости на край деревни – если семью убьют, хоть я в живых останусь. Я была у одних людей, но когда они увидели в окно, что в наш дом зашли полицаи и немцы — меня выставили за дверь. Я шла по деревне, и никто из жителей меня не спрятал. Мы были чужие. Среди полицаев оказались два одноклассника маминой сестры. Нас не тронули». Ночью в их хату приходили партизаны, «они стучали в окно, мама их впускала, один раз они принесли листовки и рассказали, что немцев разгромили под Москвой».

 

Жизнь в партизанском лесу

В начале 1943 г. немцев в деревне не было — это была партизанская зона, на деревню совершались авианалеты. Когда пол деревни сгорело, местные жители ушли жить в леса. «Весной мы жили в шалаше. Потом мама обратилась к начальнику партизанской бригады Шуба, и нам построили землянку, где жили мама с двумя сестрами и нас шесть детей».

Зимой 1944 г. при отступлении немецких войск, партизаны оказались у них в тылу. «Немцы простреливали лес, делали облавы и убивали всех, кого находили в землянках. Мы сели на подводы и два дня блуждали по лесу. Люди решили сдаться немцам. Женщины вывесили белые платки и с ревом, с кучей плачущих детей, вышли из леса. Нас окружили автоматчики в белых халатах, и повели в поселок Трубятино, там закрыли в колхозном сарае, ждали нападения партизан».

 

Старые Дороги  Шербур: лагеря и люди

Утром арестованных сортировали. Старшую мамину сестру Надежду угнали в Германию. Семью Регины перевезли в лагерь в деревне Старые Дороги. «Там было много бараков. Топили в круглых бочках. Если нам доставалась картошина, мы ее пекли в бочке. Мамина сестра Вера встретила знакомого полицая, он сказал нам, что из соседнего барака людей будут отправлять в деревню, и ночью помог перейти в этот барак. Утром людей загоняли в грузовики, а меня немец выбросил из машины. Меня оторвали от родных. Началась моя взрослая жизнь».

Потом Регину, в группе заключенных, перевезли в Бобруйскую тюрьму, оттуда по железной дороге в Минск. «Везли через партизанскую зону, поэтому три дня не открывали вагоны. Когда вагон открыли, я стала пить из лужи, но люди меня оттягивали». Далее 16 суток везли через Брест по территории Польши, Германии, Бельгии, Франции. «В Германии, немцы, которые шли мимо вагонов, никогда не поднимали голову. В Бельгии и Франции люди бежали за вагонами, бросали нам в окно еду, охранники на них кричали и стреляли в воздух. К нам в окно попал батон, его раздели между детьми, первый раз я ела белый хлеб».

В лагере для перемещенных лиц в городе Шербур (Нормандия) узников отправили на санобработку. «В помещении, где было полно голых моющихся женщин, стоял конвоир с автоматом. Когда оделись, конвоир меня выдернул из толпы и привел в зал, где сидели офицеры СС в темных мундирах, две девушки-переводчицы, тоже в военной форме, говорили по-русски. Спрашивали где мой отец, где меня арестовали, и хочу ли я обратно».

Пленных поместили в бывшие казармы. «Нас было шесть человек на двухъярусных нарах в крайней коморке, видимо бывшей комнате прислуги. Взрослых погнали на строительство Атлантического вала. Дети убирали помещения. Утром и вечером делали перекличку на плацу».

 

Лагеря в Германии

Узников стали перебрасывать в Германию. Регина попала в лагерь недалеко от Штутгарта. «Поселили в бараках. Дисциплина тут была не строгая. Женщины сделали подкоп за колючую проволоку. Я выбралась на волю, нарвала пучок лука на поле, и вернулась в лагерь — идти мне было некуда. Меня избил охранник. В санчасти работали два военнопленных врача. Они нашли у меня туберкулез».

По этапу узников отправили в трудовой лагерь Зекках, Регина вспоминает: «Пленные работали в шахте, где добывали гипс. Детей в шахту не послали. Но и не кормили. Там нас уже мало контролировали. Мы ходили просить милостыню: Lass mich essen (Дайте поесть). Но немецкому населению было запрещено помогать интернированным. Мы воровали еду, где только могли. Однажды, надзиратель налил мне в котелок остатки их супа. Вокруг собрались охранники, это были немолодые немцы, они качали головой: какие голодные дети».

Следующим пунктом для Регины был лагерь для интернированных в селенье Гросайт, Гросайхольцхайм рядом с лагерем советских военнопленных. Именно тут в апреле их освободили американский войска.

 

Освобождение: голод, милостыня, воровство

Регина вспоминает, что радости не почувствовали: «Военные шли мимо колоннами, ободранные голодные дети стояли и смотрели на них. Один американский солдат дал мне шоколадку. Мы американцев любили, ходили к ним в санчасть, они нам царапины обрабатывали, и заодно кормили».

1 мая узники прошли по центру немецкого города с Первомайской демонстрацией. «Все мы были обуты в деревянные колодки — подошвы стучали. Мы маршировали и пели советские песни. Немцы прятались за шторами. У меня от одежды остались только лоскуты. Полублатной парень Николай взял меня за руку, завел в немецкий дом и велел хозяевам меня одеть».

«На железной дороге мы нашли вагон, который перевозил печенье, его уже до нас разграбили, но на полу был слой крошки. Запускали руку в пыль, и если находили кусочек, сразу в рот».

«Мы лазили по опущенным дворам и домам. В одном доме я увидела себя в зеркало. Два года я не видела себя в зеркало. Не узнала себя, сначала испугалась, потом долго себя разглядывала. В этом доме я взяла белую вышитую шелком скатерть целый мешочек швейных ниток».

 

Дорога домой через пол Европы

Железнодорожный состав ехал в сторону дома долгие месяцы — пропускали технику, военных, подолгу стояли на вокзалах. «Всю дорогу я ехала на крыше вагона, ругалась матом, играла в карты, попрошайничала. Сухим пайком нам выдавали манную крупу. На остановках раскладывали костры и варили каждый в своем котелке. Дети ходили и ныли — пустите к костру».

Регина доехала до Минска, с попутчиками до города Старые Дороги. «Потом мы шли пешком к деревне. Несколько мальчиков побежали вперед. Мама, взяв в сельпо подводу, поехала нам навстречу. Радости не было конца. Уже стемнело, когда мы ехали через лес. Нас окружила вооруженная группа на конях. Они стреляли в воздух. Красноармейцы или бандиты я не знаю. Дядя Андрей их стал уговаривать: Хлопцы, победа, давайте выпьем за Сталина. Нас отпустили».

 

Дом: голод и туберкулез

Отец погиб на фронте в августе 1941 г. В 1945 г. от менингита умерла средняя сестра Регины Ада. Дома не на чем было спать, нечего было есть. Ходили в галошах и портянках, говорили так: «Спасибо Сталину грузину, что нас обул в резину».   

Семью признали самой пострадавшей в районе и выделили деньги на строительство хаты и корову. «Мама выводила у меня вшей. Она смешивала техническую жидкость против сорняков с салом и намазывала мне голову. Старый фельдшер Андрей Кузьмич стал лечить мой туберкулез без лекарств. Он прописал пол стакана вина в день, сырые яйца и медвежий жир».

Регина пошла в 4-й класс школы. «Ученики сами заготавливали дрова и топили печь. Ели хотели сорвать урок, говорили, что печка чадит и болит голова. Оценки у меня были хорошие, но за плохое поведение мне не хотели давать аттестат. Мама им угрожала, что дойдет до Сталина и аттестат дали».

 

Минский электро-технический завод — трудовая жизнь

Регина окончила Минский политехнический университет. Устроилась работать на Минский электро-технический завод, где 33 года проработала в конструкторском отделе. Была заместителем секретаря комсомольской организации завода. «Завод в 1956 г. только выпустил первую продукцию. Руководящие должности занимали бывшие военные. Было много молодых специалистов свободолюбивые шестидесятники. Грешным делом я думаю, что бывшие военные и партизаны нанесли вред промышленности  они были некомпетентны. Но читали морали, как надо родину любить».

Регина часто летала в командировки по всей стране, заключала договора для завода. Последние годы я была ведущим конструктором, за мной был закреплен цех и три конвейера. В сутки мы выпускали 35 тысяч трансформаторов».

Замуж Регина вышла после 30 лет за Петра Михайловича Лавровича (5.6.1938, деревня Турец, Гродненской области5.12.2005, Минск). «Мой муж был рабочим на заводе, у него были золотые руки и мы были хорошим тандемом  я придумывала, он исполнял. Родилось двое дочерей Анна (*18.9.1966) и Надежда (*28.2.1968). Но я прожив с ним 25 лет, я не рассказывала ему, что со мной было».

 

Пенсия: новая жизнь, новая правда

Регина вышла на пенсию в декабре 1990 г. «Мне было странно, что всю жизнь я проработала на заводе, а люди обо мне ничего не знают. Когда я начала рассказывать, я не могла остановиться. Меня приглашали выступить, женщины плакали. Когда меня провожали на пенсию, собрался полный зал людей, и я сказала, что моя жизнь только начинается, и я буду как доктор Хамер».

Первый год, после ухода на пенсию, Регина вспоминает как один из самых тяжелых: денежная реформа, дефолт. «Решила, что старые стереотипы буду ломать. Я продавала у магазина то, что мы выращивали на даче. Мое бывшее начальство от меня шарахалось».

 

Моя «Доля»

Регина создала районную общественную организацию «Доля». Помогала бывшим узникам найти документы, писала запросы. Потом наладила связи с заводом, другими организациями, получила помещение.

С партнерами из Берлина, организация «Доля» реализовала в течении семи лет три проекта сумму на 100 тысяч евро. «Мне разрешили пользоваться наличными деньгами, полагаясь на мою честность. На ходу я обучалась таможенному и банковскому делу, бухгалтерии».

Регина проводили встречи бывших узников в Территориальным центре Партизанского района, организовывала угощение и культурную программу. Занялась благотворительностью. Немецкий предприниматель посылал для «Доли» моющие средства. Турецкое посольство в Минске выделило для узников 250 литров подсолнечного масла, муку и хлопья. «Масло пришло в больших бидонах. Мы его стали разливать по бутылкам. А муку развешивать. Неожиданно исполком прислал человека, который следил за распределением. А потом ко мне домой пришел сотрудник КГБ. Я говорю, приходите завтра в организацию, будет раздача. Пришел и увидел 100 бабушек с бутылками, мы им наливали масло».

Немецкий партнер организовал прием бывших узников в Германии. «Мы отправляли по две группы из 12 человек (узники, волонтеры, представители общественных организаций) два раза в год. Потом они к нам приезжали в Минск. В Хотыне немецкие дети плакали, потом не могли кушать на банкете».

В 2015 г. Регина посетила Берлин по приглашению Бундестага. Немецкий фонд «Память, ответственность и будущее» сделал Регину своим лицом. Собрали около двух миллионов евро на благотворительность. Официальные власти Белоруссии ревниво относились к деятельности организации «Доля». Регина подсказала немецким партнерам, что помощь нужно направлять персонально каждому бывшему узнику. Фонд оплачивает бывшим узникам медицинские услуги, операции, медикаменты.

«Современная Белоруссия выглядит цивилизованно, у нас хорошие магазины, я читаю новости по Итернету. Но зарплаты и пенсии маленькие, люди не могут купить собственное жилье, нет денег на путешествия».

 

DW-RADIO: В вашей организации уже семь лет работают немецкие волонтеры. Чем они вам помогают?

Регина Лаврович: Я помню, у нас был Хайнер, очень активный молодой человек. Он нам помог сделать два проекта, и мы отправляли своих узников в те места, где они были когда-то, в Германию. Вот это - только с его помощью. И я побыла в том месте... Представляете? Где меня освободили уже...

© Všechna práva vycházejí z práv projektu: Rozvoj historické paměti Běloruska

  • Witness story in project Rozvoj historické paměti Běloruska (Marina Dobuševa)