The following text is not a historical study. It is a retelling of the witness’s life story based on the memories recorded in the interview. The story was processed by external collaborators of the Memory of Nations. In some cases, the short biography draws on documents made available by the Security Forces Archives, State District Archives, National Archives, or other institutions. These are used merely to complement the witness’s testimony. The referenced pages of such files are saved in the Documents section.

If you have objections or additions to the text, please contact the chief editor of the Memory of Nations. (michal.smid@ustrcr.cz)

Jakov (Яков) Kravčinský (Кравчинский) (* 1933  )

Лучше пусть пристрелят на ходу, чем я пойду в Яму

  • родился 25 октября 1933 г. в Минске, тогдашней БССР

  • в 1941г. содержался в Минском гетто, в гетто родился брат

  • отец вошел в подполье гетто, в 1942 г. совершил побег к партизанам

  • 28 июля 1942 г. во время погрома мать и Яков выжили, спрятавшись в «малине», брат умер

  • 30 апреля 1943 г. мать с Яковым совершили побег из гетто к партизанам и вывели за собой еще несколько человек

  • 2 мая 1943 г. Дора и Яков были зачислены в партизанский отряд им. Буденного

  • отец был подрывником в партизанском отряде им. Буденного, а Яков извозчиком и часовым

  • в 1944 г. пошел в школу в Минске

  • в 1957 г. окончил Гомельское радиотехническое училище войск ПВО

  • с 1975 г. на пенсии работал инженером, преподавал в училище

  • с 1994 г. принимает участие в исследовательских и образовательных проектах Минского и Дортмундского центра «Историческая мастерская», написал книгу о пребывании в гетто

Ruská verze příběhu následuje po té české:

 

Jakov Vladimirovič Kravčinský se narodil 25. října 1933 v Minsku v bývalé BSSR. Matka Dora Těvelevna pocházela z židovské rodiny Rózy a Tevja Steinových z obce Loša Uzdenského okresu. Pracovala v oděvní továrně. Otec Vladimír Josifovič Kravčinský, rodák z židovské rodiny Rivky Kravčinské z Vitebsku, pracoval jako vedoucí obchodu s pečivem.

 

Dětství

Jakov a jeho rodiče bydleli v bytě dvoupodlažního rohového domu v ulici Torgová (nyní Zybická) v Minsku. Pod okny byla dílna na opravu pneumatik a spalovna pneumatik a jiných gumových výrobků. Kluci z okolí tvořili dobrou partu.

V roce 1941 měl Jakov nastoupit do první třídy. V červnu ho matka poslala do vesnice Loka k babičce, neboť byla v osmém měsíci těhotenství a brzy měla porodit. Když se babička dozvěděla o německém útoku, poslala 22. června svého vnuka zpět do Minsku. Po pár dnech od vypuknutí války odjel jeho otec na odvodní místo v okrese Ždanoviči. 

Zpočátku byl Minsk bombardován, a tak se Jakov a jeho kamarádi během náletů schovávali. Dne 28. června vstoupili do Minsku Němci a chlapci utíkali na náměstí poblíž Opery podívat se na vojáky a vojenskou techniku. Smějící se Němci jim házeli bonbóny a fotili si je. O několik dní později vydal polní velitel rozkaz, aby se všichni Židé přestěhovali do ghetta.

Maminka otálela, ale pobrala jen to, co bylo pro začátek nejnutnější - vzala jen tolik, kolik jí dovolil její stav. Tak se s Jakovem dostali do ghetta.

 

Ghetto

Byli ubytováni v budově bývalé mateřské školy v Sanitární uličce. Bylo tam několik velkých místností, v každé kolem dvaceti až třiceti lidí. Lidé tam přinesli postele. Jakov a jeho matka spali na dětských stolcích. 

V té době byl jeho otec zajat, nestihl se ani převléci do vojenské uniformy, když bylo odvodní místo obklíčeno Němci. Skončil v zajateckém táboře v ulici Široká. Rozhodl se, že uteče. Velká skupina vězňů skutečně z tábora utekla, ale přežili jen tři. Jakovův otec byl mezi nimi. Našel svoji rodinu v ghettu a připojil se k ní.

Dne 25. července se Kravčinským v ghettu narodil chlapec. „Představte si, že v místnosti je téměř třicet lidí, spousta dětí, všichni dělají hluk a kravál. Potom tam bohužel někdo zavlekl svrab. Musel jsem se léčit a bylo to strašné. Naštěstí tam byl dehet, kterým drožkáři promazávali kola. Hodně to pomohlo. Nechali jsme se namazat od hlavy až k patě. Dělali jsme to tak několik dní, dokud jsme se neuzdravili. Spodní prádlo jsme museli vyhodit, protože dehet se nedal vyprat.“

Jakovův otec se okamžitě pokoušel navázat spojení s podzemím. V ghettu zorganizovali podzemní skupinu. Judenrat (židovská rada) našla Kravčinským byt a rodina se přestěhovala. Byty pak ale ještě několikrát měnili a žili z ruky do úst. „Když byl můj otec ještě v ghettu, často jezdil do tzv. ruské čtvrti a tam sháněl jídlo. Někdy mu jídlo shánělo podzemí. Tak jsme mohli aspoň nějak existovat. Ale v dubnu 1942 Němci činnost podzemí odhalili a můj otec odešel k partyzánům do lesa. Potom byl život těžký. Všechno, co jsme měli, jsme vyměnili za potraviny.“

Po ránu obvykle Němci vytvářeli pracovní skupiny a brali ty, kteří byli schopni pracovat, na práce do města. Ženy, staří lidé, děti a nemocní zůstávali v ghettu. Tehdy začínaly razie, kdy je přepadávali, odváželi na židovský hřbitov a tam je stříleli.

 

Hamburští Židé

V roce 1941 byli do ghetta přivezeni Židé z Hamburku. Vězni z ghetta pak přezdívali všem Židům dopraveným z různých evropských zemí „hamburští Židé“. Hlavně zpočátku „hamburští Židé“ věřili, že je Němci přivezli na práci. Potom jim došlo, že je zlikvidují. „Měli s sebou - podle našich tehdejších měřítek - poměrně hodnotné věci, ale protože neuměli jazyk, nemohli je vyměnit za jídlo a byli takřka o hladu. Nedůvěřovali našim lidem, ale maminka znala jidiš na velmi dobré úrovni, a tak se jí podařilo získat jejich důvěru. Několikrát jejich věci měnila za jídlo a část si pak nechávala pro sebe. Tak jsme přežívali.“

 

„Malina“

Jakov, jeho matka, bratr a další dva chlapci se choulili v místnosti pod střechou soukromého domu v ulici Novomjasnická. Dne 28. července 1942, po odchodu pracovních skupin do města, začal čtyřdenní pogrom. Dokázali se schovat v tajné místnosti, tzv. „malině“, doslova vteřinu před tím, než do domu vtrhli policisté. „Malina“ byla vybudována v podkrovní místnosti v ostění o velikosti jednoho metru. Nahoře byla železná střecha, teplota v místnosti dosahovala třiceti stupňů. „Mezi policisty byli i lidé z Pobaltí, jejich řeči jsme nerozuměli, pro nás to byli Němci. Něco hledali, do všeho bušili. V té době byl bratrovi jeden rok a začal vzdychat, nešlo mu vysvětlit, že by měl mlčet. Chlapec mu rukou zakryl pusu. Když Němci odešli, byl už mrtvý. Zůstal jsem sám.“ 

Bratr nedostal ani jméno. Maminka stále doufala, že se jí podaří předat ho přes ostnatý drát do tzv. ruské čtvrti, a bála se, že by si na nějaké jméno mohl zvyknout.

Celé čtyři dny se schovávali v „malině“. „První noc jsme vyšli ven, chtěli jsme se podívat do našeho pokoje, žili jsme tam my, ještě další rodina a dva kluci. Zůstával tam jeden nemocný chlapec - toho na místě zastřelili. Měli jsme strach a schovali jsme se na půdě. V pět hodin ráno přišli policisté znovu a vykřikovali: ‘Židé, vylezte ven, je po všem!’ Někdo nejspíš vylezl, my jsme se ale schovávali dál. Pracovní skupiny se nevracely, mysleli jsme, že ghetto již neexistuje.“

Čtvrtý den se pracovní skupiny do ghetta vrátily. Začal strašný křik a pláč, neboť jim zabili jejich rodiny. „Hamburské Židy“ rovněž postříleli. Ze sta tisíc vězňů ghetta jich zůstalo asi devět tisíc. Židovská rada poslala povoz, na který se sbíraly mrtvoly, Jakovova matka tam položila i své dítě.

Matka a Jakov s chlapci, s nimiž žili, se přestěhovali do jiného domu v ulici Rabočaja, třicet metrů od tzv. Jámy (místo hromadných poprav). „Ale jak přežít? Matka šla párkrát na nějakou příležitostnou práci - pak někdy něco přinesla, někdy ne. Němci dohlíželi na to, aby se do ghetta nic nenosilo. Jednou maminka přinesla půl soudku německé kaše, nějaký hodný Němec dal zřejmě ženám jejich zbytky jídla. Byla to sladká žlutá kaše, která mi stačila na tři dny. Jiný Němec nedovoloval ani sesbírat slupky od brambor. Němci tam byli všelijací.“

 

Útěk z ghetta

Situace napovídala, že brzy dojde k likvidaci všech, kteří zůstávali v ghettu. „Maminka věděla o návštěvách partyzánských spojek, rozhodli jsme se, že musíme odejít.“

Ghetto navštěvovali tzv. průvodci, kteří dokázali vyvést a odvést k partyzánům do lesa deset až dvanáct lidí. „Mnozí průvodci ani nestihli odvést své vlastní rodiny. Přednostně brali ševce, lékaře, kadeřníky - všechny, koho v partyzánské jednotce potřebovali nejvíc. Mamince řekli, že ji vezmou, ovšem bez dítěte. Ona beze mě ale jít odmítla.“ Jakov a jeho matka se rozhodli, že až průvodce bude odvádět lidi, poběží pomalu za nimi.

Stalo se to na konci dubna 1943 za soumraku. Dalších deset lidí je následovalo. “Nevím, co to bylo. Asi přízrak. Kdybych ho viděl jenom já sám, ale moje matka ho viděla také. Na naší cestě se objevil muž v koženém kabátě, jako by vyrostl ze země. To byl konec - vrátit se zpátky do ghetta nešlo, nacházelo se vysoko nad příkopem, a dostat se pod ostnatý drát také nešlo. ‘Tady dole můžete,’ muž nadzvedl ostnatý drát a skutálel se dolů. Úplně jsme ztuhli. Zmizel stejně rychle, jako se objevil. Nestihli jsme se ani ohlédnout a bylo po všem, byl pryč.“

Kvůli „přízraku“ skupina zaostala za průvodcem. „Došli jsme do okolí cihelny. Lidé, kteří s námi šli, se začali vyptávat, kdo nás teď povede. Mnozí se chtěli vrátit do ghetta. Ne každý umí riskovat. Maminka byla rázná žena. Řekla: ‘Ať mě raději rovnou zastřelí, ale v Jámě mě neuvidí!’ Dodnes si tato slova pamatuji. A tak jsme pokračovali. A všichni ostatní šli za námi.“

Jakovova matka znala cestu z vyprávění průvodců, kteří ghetto navštěvovali. Věděla také, že v okolí cihelny se občas přepadává. Měli ale štěstí, proklouzli.

U železniční tratě zůstali ležet. Čekali. Proti sobě projely dva vlaky, jeden na frontu, druhý z fronty. Potom stráže odešly. Tehdy přeběhli přes železnici a ocitli se u jakési vesnice. „Všichni se schovali, jenom my s maminkou jsme zaklepali na okno poslední chalupy, abychom se zeptali na cestu. Potřebovali jsme do Staré Vsi, ale moje maminka se začala vyptávat, kterým směrem je Minsk, Dzeržinsk a Stará Ves, aby je zmátla. Stařenka nám to řekla.“

Ráno za svítání se přiblížili k další vesnici. „Rozhodli jsme se, že se zeptáme na cestu a pak se schováme v lese a přečkáme tam noc. V noci Němci moc nechodili, báli se partyzánů. A pokud chodili, tak ve větším počtu. Ale stařenka nám říká: ‘Paní, nebojte se, tohle je partyzánská zóna, jděte rovnou do Staré Vsi.“ Ve Staré Vsi skupinu zastavila partyzánská hlídka na koních. Ptali se, kam jdou. Požádali je o doklady. „Ještěže maminka měla u sebe sovětský pas, nějakým způsobem se jí ho podařilo schovat.“

 

V Zorinově oddílu

Partyzánská hlídka je poslala do jednotky Šoloma Zorina. Šli celý den a v noci se dostali k oddílu. „Zorin nás uviděl a řekl, že jsme se s otcem minuli. Můj otec byl v oddílu domlouvat prvomájové shromáždění, tehdy vládla sovětská moc.“ Vyprávěli Zorinovi o pogromu ze dne 28. července a o tom, jak je téměř nemožné v ghettu přežít.

Ráno poslal Zorin za otcem posla, jeho oddíl byl tři kilometry daleko. „Posel otci vzkázal, že přišla jeho žena se synem, ale on mu nevěřil a vyhrožoval mu za tento krutý žert zastřelením. Později vyprávěl, že si myslel, že se za nás někdo vydává.“ Když otec dorazil do Zorinova oddílu, Jakov nebyl schopen vstát. Po hladovém ghettu ušli za den čtyřicet kilometrů.

Otec převezl rodinu na povozu k jednotce Semjona Ganzenka. Byl sváteční den 1. května a rozkazy se nevydávaly. Dne 2. května 1943 byli Dora a Jakov zařazeni do partyzánského oddílu pojmenovaného po vojevůdci Buďonném. 

 

Dva Češi na kolech

Partyzánské jednotky měly v lesích rozmístěné svoje hlídky. Jedna z nich zahlédla dva Němce v plné polní, jak jedou na kolech po cestě. Zajali je. Vyšlo najevo, že šlo o dva Čechy, kteří u Minsku hlídali sklad a rozhodli se uprchnout k partyzánům.

Čechy si Jakov zapamatoval, protože je brali na podvratné sabotážní operace na železnici. „Vyhodili do vzduchu obrněné vozidlo, ale všechny Němce se jim zničit nepodařilo. Jeden z Čechů zalehl pod kola, snažili se bránit. Abraška vyrazil vpřed, ale srazily ho výstřely z kulometu. Čechy pak poslali do Stalinovy brigády.“

Zraněného Abrašku operoval doktor Sibiciger. „Dělal, co mohl. Kromě pily a pár nožů neměl žádné další nástroje. Léky proti bolesti nebyly. Ten chlap dostal infekci. Pamatuji si to proto, že v té době Němci začali útočit na partyzány, byl to začátek „maratonu“. Nebylo jak odvážet zraněné, ale věděl jsem, kde se pasou koně, a tak jsem je přivedl. Je pravda, že jsem pak dostal co proto, že jsem to udělal bez svolení a mohl jsem se dostat do spárů Němců. V té době již Němci vstoupili do Skirmantova, kde potom upálili všechny obyvatele vesnice. Bez mých koní by tam Abrašku nechali.“

 

Partyzánská válka

Němci obklíčili partyzány ze všech stran a stříleli z minometů. Oddílu se však podařilo z obklíčení vyváznout.

Jakovova otce v oddíle respektovali, staral se o nastražování výbušnin a zlikvidoval devět souprav transportních vlaků a třináct nepřátelských vozidel. Jakov má dodnes dokumenty, které to potvrzují.

V prosinci 1943 se oddíl stal součástí brigády s názvem 25 let BSSR. Otec tam byl minérem - instruktorem a zúčastnil se druhé „železniční války“, přičemž vyhodil do vzduchu dvě soupravy transportních vlaků. Jakov rozvážel partyzány na tyto akce na koních.

Bydleli v zemnicích, tzv. zemljankách. „Vojáci, kteří měli rodiny, bydleli v malých zemljankách. Ve dvou velkých zemljankách bydlela rota. Muži chodili na hlídky a na železniční trať. Chodilo se z Nalibockého lesa do Dzeržinského okresu a byla to velká dálka. Ženy zase střežily tábor. V zimě roku 1943 jednu strážnou zranili vlci, a tak byl Jakov jmenován pomocným strážcem. „Měl jsem zbraň. Chlapci přitáhli německou karabinu se zlomenou pažbou. Mistr vyrobil krátkou rukojeť, bylo to pro mě lepší. Na obyčejnou zbraň jsem měl ještě krátké ruce.“

V roce 1944 při postupu sovětské armády Němci začali ustupovat přes Bělověžský prales směrem k Polsku, kde ještě stále měli svoje vojáky. „Bylo mezi nimi velké množství členů SS, kteří se na rozdíl od běžných jednotek nevzdávali. Věděli, co tady všechno napáchali a jak se k nim za to budou partyzáni chovat - že je zabijí.“

 

Ruiny domu a nový život

Dne 25. července 1944 přijela rodina Kravčinských do Minsku. Dům, ve kterém žili, byl zničen. „Vedle domu byl kousek plechu, na kterém si lidé nechávali vzkazy. Tak jsme se dozvěděli, že jsou naši sousedé Ginsburgovi naživu. Když začala válka, Ginsburgovi byli na dovolené ve městě Miněralnyje Vody v Rusku a jejich dvě děti zůstaly s chůvou doma. Děti byly poslány do ghetta, ale když chůva zjistila, co se tam děje, vzala děti a schovávala je u sebe až do konce války. Byli jsme rádi, že alespoň někdo z našich známých přežil.“

Otec byl demobilizován, ale okamžitě poslán k pátrací likvidační jednotce hledat německé policisty, neboť mnohé z nich od vidění znal. „Dostali samopaly PPŠ-41 Špagin a ve skupinách prohledávali vesnice. Někdo na ně vystřelil a zabil koně, na kterém můj otec jel, on sám však zůstal naživu.“

Po válce se hodně Židů vrátilo do svých starých bytů, ale ty již byly obsazeny. Proto se začali obracet na Solomona Michoelse, na Židovský antifašistický výbor. Problém se vyřešil tak, že původní obyvatelé byli přistěhováni k těm současným. Matku a Jakova u sebe chvíli nechala bydlet matčina známá z továrny. 

V roce 1944 šel Jakov do první třídy čtyřleté školy č. 24 v ulici Gercena, potom až do osmé třídy pokračoval ve škole č. 42.

Po zavraždění Solomona Michoelse v Minsku v roce 1948 a likvidaci Židovského výboru se postoj vůči Židům v sociální oblasti opět změnil. „Existovalo tajné nařízení nepropouštět Židy z práce, zároveň je ale ani v zaměstnání nepovyšovat.” V té době také Sovětský svaz, který nejprve podporoval vznik státu Izrael, změnil svoji politiku a začal podporovat Araby. Začal sílit antisemitismus.

Jakov byl starší než jeho vrstevníci ve škole, a tak začal navštěvovat večerní školu. Přivydělával si jako fotograf.

V roce 1957 pamětník absolvoval Gomelskou radiotechnickou střední odbornou školu sil protivzdušné obrany. Sloužil v tajné jednotce protivzdušné obrany ve městě Drohobyč ve Lvovské oblasti, kde jeho jednotka kryla ropné rafinerie. Postup na služebním žebříčku nebyl možný. „Kromě toho, že jsem byl Žid, existoval ještě jeden důvod. Sestra mé manželky se vdala a žila nejprve v Polsku, poté v Izraeli. Otevřeně mi to neřekli, ale postoupit v kariérním žebříčku mě nenechali.“

V roce 1975 odešel Jakov z armády - byl tehdy na pozici zástupce náčelníka štábu velitelského stanoviště praporu v hodnosti kapitána.

 

Kdo jiný než já

Návrat do Minsku byl obtížný, člověk tam musel být přihlášen k trvalému pobytu. Ve městě nezůstali žádní příbuzní, u kterých by se mohl přihlásit. S obtížemi se mu podařilo dostat povolení k přechodnému pobytu a o sedm měsíců později byt, který mu jako důstojníkovi náležel. Musel se proto potýkat s byrokracií. 

Po odchodu do důchodu pracoval Jakov Vladimirovič jako inženýr v továrně na protetické pomůcky, v podniku civilní obrany, vyučoval na střední odborné škole. Odešel, když mu začal selhávat zrak a jeho žena ho musela vodit za ruku.

Když už byl v důchodu, vzpomíná na „perestrojku“ jako na těžké časy kvůli problémům s potravinami. Peníze tehdy byly, ale nebylo za ně co koupit. Proslýchalo se, že se opět chystají pogromy. V tomto obdobní mnoho jeho známých, bývalých partyzánů, odešlo do Izraele, Německa a USA.

Jakovova manželka Bella Moisejevna byla také vězeňkyní ghetta. Před válkou žila na Ukrajině ve městě Tulčyn ve Vinnycké oblasti. Její matka a čtyři děti skončily v ghettu ve čtvrti Kapcanovka, kterou řídili Rumuni a Maďaři. Na svém území Rumuni nepopravovali, ale posílali do jiných táborů. Když se Bella dostala do Minsku, žebrala po vesnicích. V roce 1994 zemřela po banální operaci, neboť se projevily důsledky hladu a války. Smrt své manželky nesl Jakov velmi těžce.

V roce 1994 pozvala Jakova jeho známá na akci Historická dílna minského a dortmundského centra. Jakov se dodnes účastní výzkumných a vzdělávacích projektů centra a akcí na památku obětí holokaustu. „Kdo jiný než já dokáže povědět, jaké to tehdy bylo, naživu nás už zůstalo jen pár. Mnozí odmítají vystupovat, bojí se, že je to příliš rozruší. Zpočátku jsem se také hroutil a plakal. Pak jsem si zvykl.“

Syn Anatolij Kravčinský absolvoval Minskou technickou univerzitu. Nyní žije se svou ženou a dětmi v Německu ve městě Essen.

„Teď se dá žít. Někteří ale touží po větší moci. V každé době existovalo mnoho nespokojených. Kdyby byli všichni spokojeni, pokrok by ustrnul.“

 

 

Ruská verze příběhu:

Яков Владимирович Кравчинский родился 25 октября 1933 г. в Минске, тогдашней БССР. Мать Дора Тевелевна из еврейской семьи Розы и Тевья Штейн из поселка Лоша Узденского района — работала на швейной фабрике. Отец Владимир Иосифович Кравчинский, уроженец еврейской семьи Ривки Кравчинской из г. Витебска — был заведующим хлебным магазином.

 

Детство

Яков с родителями жили в квартире в двухэтажном угловом доме на ул. Торговая (ныне Зыбицкая) в Минске. Под окнами была шиноремонтная мастерская, кочегарка, где варили шины и много покрышек. Компания мальчиков во дворе была очень дружная.

В 1941 г. Яков должен был идти в 1-й класс школы. В июне мама отправила его в деревню Лока к бабушке — она была на восьмом месяце беременности, и скоро ей предстояло рожать. 22 июня, узнав о нападении Германии, бабушка отправила внука назад в Минск. Отец в первые дни войны уехал на призывной пункт в районе Ждановичи.

Первые дни Минск бомбили, и Яков с друзьями прятались во время налетов. 28 июня немцы вошли в Минск и дворовые мальчишки бегали на площадь у Оперного театра смотреть на солдат и военную технику. Смеющиеся немцы им бросали конфеты и фотографировали. Через несколько дней полевой комендант издал приказ всем евреям переселиться в гетто.

Мама тянула, но собрала самое необходимое на первое время — сколько могла унести в ее положении — и они с Яковом пришли в гетто.

 

Гетто

Их поселили в здании бывшего детского сада в Санитарном переулке. Там было несколько больших комнат, в каждой 20—30 человек. Люди принесли туда кровати. Яков с мамой спали на детских столиках. 

Отец в это время попал в плен — на призывном пункте, куда он прибыл, их окружили немцы, он даже не успел переодеться в военную форму. Он оказался в лагере для военнопленных на улице Широкой. Решил бежать. Большая группа пленных совершила побег из лагеря. Но в живых осталось только трое. Среди спасшихся был и отец Якова. Он нашел свою семью в гетто и поселился с ними. 

25 июля в гетто у Кравчинских родился мальчик. «Представьте, в комнате почти 30 человек, куча детишек, все шумят, гремят. Потом, к несчастью, кто-то принес чесотку. Пришлось лечиться от нее — это жуткая вещь. Благо была смола, которой извозчики смазывали колеса — она хорошо помогала. Нас вымазали от ушей и до пяток. И так несколько дней, пока не вылечили. Нательное белье пришлось выбросить, потому что смола не отстирывалась».

Отец сразу начал искать контакты с подпольщиками. Организовали в гетто подпольную группу. Юдинрат (еврейский совет) нашел Кравчинским квартиру, и семья переселилась. Квартиры потом еще несколько раз меняли. Жили впроголодь. «Пока отец еще был в гетто, он часто ходил в Русский район и там добывал еду. Иногда еду передавали подпольщики. Так мы могли хоть как-то существовать. Но в апреле 1942 г. немцы напали на след подполья, и отец ушел к партизанам в лес. После этого жить стало тяжело. Что у нас было — все поменяли на продукты».

Обычно утром немцы формировали рабочие бригады и уводили трудоспособных на работы в город. В гетто оставались женщины, старики, дети и больные — и тогда на них начинались облавы, их ловили, вывозили к еврейскому кладбищу и расстреливали.

 

Гамбургские евреи

В 1941 г. в гетто привели евреев из Гамбурга. Потом всех евреев, которых привозили из разных стран Европы, узники гетто называли «гамбургские евреи». Гамбургские евреи, особенно первое время, считали, что немцы их привезли как рабочую силу, а потом они поняли, что их уничтожат. «У них были, по нашим понятиям, неплохие вещи. Но так как они не знали языка, то не могли их обменивать на продукты, и жили впроголодь. Они не доверяли нашим людям, но мама сумела войти к ним в доверие — она прекрасно знала идиш. Несколько раз она брала у них вещи и обменивала на продукты, оставляя себе часть. Так мы выживали».

 

«Малина»

Яков с матерью и братом и еще двумя парнями ютились в комнате под крышей частного дома на Новомясницкой улице. 28 июля 1942 г., когда рабочие колонны ушли в город, начался четырехдневный погром. Они успели спрятаться в «малине» (потайная комната) буквально за секунду до того, как в дом ворвались полицаи. «Малина» была сделана в откосе комнаты, на уровне метра. Сверху была железная крыша, температура была под 30 градусов. «Среди полицаев были прибалты, мы не различали их речь — для нас это все были немцы. Они что-то искали, били. В это время брат, которому исполнился год, начал сопеть — ему не объяснишь, что надо молчать. Парень зажал ему рот. Когда немцы ушли, брата не стало. Я остался один».

Брату даже не дали имени. Мама рассчитывала, что сумеет передать его через колючую проволоку в Русский район и боялась приучать к какому-то имени.

Все четыре дня прятались в «малине». «Первую ночь мы вылезли, хотели войти в свою комнату. Но там оставался больной парень — его пристрелили на месте. Мы боялись и спрятались на чердаке. В 5 утра уже опять побежали полицаи, они кричали “Жиды выходите, все кончилось”. Наверно кто-то вышел, но мы прятались дальше. Колонны рабочих назад не шли и мы решили, что в гетто уже никого нет в живых».

На четвертые сутки колонны рабочих вернулись в гетто, начался жуткий крик и плач —их семьи были убиты. «Гамбургских евреев» тоже увезли на расстрел. Из 100 тысяч узников гетто, оставалось около 9 тысяч. Юденрат послал телегу собирать трупы, мама положила туда своего ребенка.

Мать с Яковым и парни, с которыми они жили, перешли в другой дом в Рабочем переулке, в тридцати метрах от Ямы (место массовых расстрелов). «Но как выживать? Пару раз мама ходила на временные работы и что-то приносила, когда-то нет. Немцы следили, чтобы в гетто ничего не приносили. Один раз мама принесла пол бочка немецкой каши — видно неплохой немец оказался и раздал остатки их еды женщинам. Это была желтая сладкая каша, мне хватило на три дня. Другой немец не давал даже собирать шелуху от картошки. Разные немцы тоже были».

 

Побег из гетто

Обстановка говорила о скором уничтожении всех оставшихся в гетто. «Мама знала, что от партизан приходят связные, мы решили, что нужно уходить».

В гетто приходили «проводники», они выводили по 10—12 человек к партизанам в лес. «Многие проводники даже не сумели забрать свои семьи. Выводили сапожников, медиков, парикмахеров — всех, кто нужен в партизанском отряде. Маме сказали, что ее возьмут, но без ребенка, она отказалась идти без меня». Яков с матерью решили, что когда проводник поведет людей, они побегут потихоньку сзади.  

Был конец апреля 1943 г., ранние сумерки. За Яковом и его матерью увязалось еще десять человек. «Не знаю, что это было. Привидение. Если бы я один видел, но мать тоже видела. На нашем пути появился мужчина в кожаном пальто — он как вырос из-под земли. Все — конец. Назад в гетто уже не получится — гетто на высокой части канавы и под проволоку не влезть. Это вниз можно — приподнял проволоку и покатился. Мы остолбенели. Но он как появился, так и исчез. Мы не успели оглянуться — все, его след простыл». 

Из-за «призрака» группа отстала от проводника. «Мы дошли в район Кирпичного завода. Люди, которые шли за нами стали спрашивать — кто теперь их поведет. Многие хотели вернуться в гетто. Не каждому дано рисковать. Мама была решительная женщина. Говорит: “Лучше пусть меня пристрелят на ходу, чем я пойду в Яму”. Помню как сейчас эти слова. И мы пошли. И все остальные пошли за нами».

Мама знала дорогу из рассказов проводников, которые приходили в гетто. И знала, что в районе Кирпичного завода бывают засады. Но им повезло — проскочили.

У железнодорожного полотна залегли. Ждали. Прошли два поезда навстречу друг другу — один на фронт, другой с фронта. Охрана ушла. Тогда и проскочили через железную дорогу. Вышли у какого-то села. «Все спрятались, а мы с мамой постучали в окно крайней хаты спросить дорогу. Нам нужно было Старое село, но мама спрашивала в какой стороне Минск, Дзержинск и Старое село — чтобы сбить с толку. Старушка сказала».

К утру, когда стало светать, подошли к другому селу. «Решили, что спросим дорогу, а потом в леске укроемся и до ночи переждем. Ночью немцы мало ходили — боялись партизан. Если ходили, так большой колонной. А старушка говорит “Женщинка, не бойтесь, тут партизанская зона, идите прямо на Старое село”». В Старом селе группу остановил партизанский разъезд — несколько человек на лошадях. Допрашивали куда идут. Попросили предъявить документы. «Хорошо, что у мамы был с собой советский паспорт — каким-то образом она его сумела спрятать».

 

В отряде у Зорина

Партизанский разъезд направил их в отряд Шолома Зорина. Шли весь день и к ночи добрались до отряда. «Зорин нас увидел и говорит, что мы разминулись с отцом. Отец как раз приходил в отряд организовывать первомайский митинг — это же советская власть». Зорину рассказали о погроме 28 июля, о том, что выжить в гетто практически невозможно.

Утром Зорин послал гонца за отцом, его отряд находился в трех километрах. «Посыльный сказал отцу, что пришла его жена с сыном — он не поверил. Отец грозился его пристрелить за злую шутку. Отец потом рассказывал, что думал, что кто-то назвался нашим именем». Когда отец пришел в отряд Зорина, Яков не мог подняться. После голодного гетто они за сутки прошли 40 километров.

Отец на подводах перевез семью в отряд Семена Ганзенко. Был праздничный день 1 мая и приказ по отряду не отдавался. А 2 мая 1943 г. Дору и Якова зачислили в партизанский отряд имени Буденного.

 

Два чеха на велосипедах

Партизанские отряды в лесах оставляли свои дозоры. Дозор увидел двух немцев в полном обмундировании с оружием — они ехали по тропинке на велосипедах. Их схватили. Оказалось, что это два чеха, которые под Минском охраняли склад. Они решили сбежать к партизанам.

Чехи запомнились Якову потому, что их брали на подрывные диверсионные операции на железную дорогу. «Подорвали броневик. Но не уничтожили всех немцев. Один из чехов залег под колесом, и они отбивались. Вперед бросился Абрашка, но его полоснули очередью из автомата. Потом чехов отправили в бригаду Сталина».

Раненного Абрашку в отряде оперировал доктор Сибицигер. «Он делал что мог. Кроме пилы и пары ножей других инструментов у него не было. Обезболивающих не было. У парня пошла инфекция. Почему я это запомнил, потому что в это время немцы пошли против партизан — начался первый марафон. Раненных вывозить было не на чем, а я знал, где паслись лошади, и привел лошадей. Правда, мне досталось, что я пошел без разрешения и мог попасть в лапы к немцам. В это время немцы уже зашли в Скирмантово, где потом сожгли всех жителей деревни. Без моих лошадей, Абрашку бы бросили».

 

Партизанская война

Немцы окружили партизан со всех сторон, палили с минометов. Но отряду удалось выскочить из окружения.

Отец Якова был уважаемым в отряде человеком — он был подрывником и уничтожил 9 эшелонов и 13 машин противника. У Якова сохранились документы.

В декабре 1943 г. отряд вошел в бригаду «25 лет БССР». Отец там был инструктором-подрывником и принял участие во второй «рельсовой войне» — взорвал два эшелона. Яков отвозил подрывников на лошадях. 

Жили в землянках. «Семейные жили в небольших землянках. А в двух больших землянках размещались роты. Мужчины ходили в дозоры и на железную дорогу. Надо было идти с Налибогской Пущи в Дзержинский район — большое расстояние. Женщины ходили по лагерю часовыми-дневальными». Зимой 1943 г. женщину-часовую сбили волки и Якова назначили помощником часового. «Оружие у меня было. Ребята притащили немецкий карабин с отбитым ложем. Мастер сделал короткий приклад — было удобно. Для обычного ружья у меня еще были короткие руки».

В 1944 г., при наступлении советской армии, немцы стали отступать через Беловежскую Пущу в сторону Польши, где еще были их войска. «Среди них было большое количество ССесовцев — они не сдавались, в отличие от обычных частей. Они знали, что тут натворили и как партизаны к ним относятся. Их надо было только убить».

 

Руины дома и новая жизнь

25 июня 1944 г. Кравчинские приехали в Минск. Дом, в котором жили, был разрушен. «У дома стоял кусок жести, на котором люди оставляли записки. Так мы узнали, что наши соседи Гинсбурги живы. Когда началась война, Гинсбурги были в отпуске в Минводах по путевке, а двух детей они оставили с няней. Детей отправили в гетто, но когда няня увидела, что там происходит, она забрала детей и прятала их до конца войны. Мы были рады, что хоть кто-то из знакомых жив».

Отца демобилизовали, но тут же отправили в истребительный отряд по розыску полицаев — он многих знал в лицо. «Им дали автоматы ППШ и они группой объезжали села. Кто-то их обстрелял. Под отцом убили коня, он остался жив».

После войны возвращались оставшиеся в живых евреи, но их квартиры были заняты. Евреи обращались в «Еврейский комитет» Соломона Михоэлса. Вопрос решался так, что прежних жильцов подселяли к новым. Маму и Якова взяла на время к себе жить знакомая матери с фабрики. 

В 1944 г. Яков пошел в 1-й класс в 4-х летнюю школу №24 на ул. Герцена. Потом до 8-го класса учился в школе№ 42.

В 1948 г., после убийства в Минске Соломона Михаэлся и разгрома «Еврейского комитета», в социальной сфере опять изменилось отношение к евреям. «Было негласное распоряжение евреев с работы не увольнять, но и не продвигать по службе». В это же время Советский союз, который сначала поддерживал образование государства Израиль, сменил курс на поддержку арабов — возрос антисемитизм среди обывателей.

Яков был старше сверстников в школе и перешел на вечернее обучение. Подрабатывал фотографом.

В 1957 г. свидетель окончил Гомельское радиотехническое училище войск ПВО. Служил в секретной части ПВО в г. Дрогобыч Львовской области — часть прикрывала нефтеперегонные заводы. По службе продвижения не было. «Кроме еврейства, была еще одна причина — сестра моей жены вышла замуж и жила сначала в Польше, потом в Израиле. В открытую не говорили, но по служебной лестнице не пускали».

В 1975 г. уволился из армии, будучи заместителем начальника штаба командного пункта батальона в звании капитан.

 

Кто, если не я

В Минск вернуться было проблемно — нужна была прописка. Родных, у кого можно прописаться, в городе не осталось. С трудом удалось получить временную прописку и через семь месяцев полагающуюся офицеру запаса квартиру. Пришлось воевать с бюрократией.

На пенсии Яков Владимирович работал инженером на Протезном заводе, на предприятии Гражданской обороны, преподавал в Училище. Уволился, когда стало отказывать зрение, и жена его водила за руку.

Когда уже был на пенсии, вспоминает Перестройку, как тяжелые времена из-за проблем с продовольствием. Деньги были, а купить было нечего. Поговаривали, что опять готовятся погромы. В этот период многие знакомые, бывшие партизаны, уехали в Израиль, Германию, США. 

Жена Якова Белла Моисеевна тоже была узницей гетто. До войны она жила в Украине в городе Тульчин Винницкой области. Ее мама и четверо детей попали в гетто на Капцановку — там управляли румыны и мадьяры. Румыны на своей территории не расстреливали — отправляли в другие лагеря. Когда Белла оказалась в Минске, она ходила по селам выпрашивая еду. Белла умерла в 1994 г. — после несложной операции, последствия голода и войны дали себя знать. Яков тяжело переживал смерть жены.

В 1994 г. знакомая пригласила Якова на мероприятие Минского и Дортмундского центра «Историческая мастерская». До сегодняшнего дня Яков Владимирович принимает участие в исследовательских и образовательных проектах центра, и акциях памяти жертв Холокоста. «Кто, если не я расскажет, как это было, нас осталось в живых несколько человек. Многие отказываются выступать, боятся расстраиваться. Первые разы я тоже срывался и плакал. Потом приспособился».

Сын Анатолий Кравчинский окончил Минский технический университет. Сейчас живет с женой и детьми в Германии, в городе Эссен.

«Сейчас жить можно. Кое-кому хочется побольше власти. Во все времена было много недовольных. Были бы все довольны — прогресс стоял бы на месте».

 

© Všechna práva vycházejí z práv projektu: Rozvoj historické paměti Běloruska

  • Witness story in project Rozvoj historické paměti Běloruska (Marina Dobuševa)