Jakov (Яков) Kravčinský (Кравчинский)

* 1933  

  • «Дело в том, что после войны очень много евреев вернулось на свои старые места, но квартиры были заняты. Кто уступит квартиру, где ты 2-3 года жил. И тебе больше некуда идти. Начались трения и довольно большие. Почему знаю — в нашем же доме на втором этаже. В конце концов, они сделали так — разделили на две части, и новые жильцы остались и старые. А во многих местах просто не пускали. Евреи куда? Начали жаловаться Михоэлсу в «Еврейский антифашистский комитет». Михоэлс начал трясти правительство — он был большая величина. Его весь мир знал. Но руководству это не очень нравилось. Решили, что его надо убрать. Здесь его убили в Минске. Был вопрос ехать в Вильнюс или в Минск. Он выбрал Минск. То, что сделали с ним в Минске — вы не хуже меня знаете. После этого начались трения. А потом началась другая история — возникновение Израиля. Арабо-израильские войны. И если вначале советский союз стоял на стороне Израиля, то он почему-то после этого взял и повернулся другой стороной — стал поддерживать арабов. Начались антисемитские движения».

  • «Стало тяжело, когда «Еврейский комитет» разгромили, когда Соломона Михоэлся убили. После этого начались притеснения на месте. После «Еврейского комитета» начало изменяться отношение к евреям. Не гласно — а между собой. С работой стало тяжелее. Кто работал — тот работал, а дальше сложнее. Говорят, были негласные указания: “Кто работает, тот пусть работает, но не двигать”».

  • «И мы рванули за этими ребятами, которых вел «проводник». Но они уже ушли далеко вперед. Мы оторвались от них. Мы шли по улице Заславской в район Кирпичного завода. И начались вопросы людей, которые за нами пошли, кто же теперь нас поведет? Многие хотели уйти назад в гетто, мол, дождемся другого случая. Не каждому дана смелость. Мама была решительная женщина. Говорит, кто хочет пусть идет в гетто, а я пойду. “Лучше пусть меня пристрелят на ходу, чем я пойду в Яму”. Помню как сейчас все эти слова. И мы пошли. И все остальные пошли за нами. Мы знали, что нужно пройти мимо Кирпичного завода — там всегда были засады. Но проскочили. Проводники, когда приходили к нам — они рассказывали дорогу. Надо было через железную дорогу перескочить. Не знаю как — но нам повезло. Мы подошли к железной дороге, засели там. И в это время с одной стороны и с другой стороны пошли навстречу два поезда — один на фронт, другой с фронта. И они когда прошли, охрана успокоилась, и мы сумели проскочить через железную дорогу. Мама знала несколько названий сел, куда надо идти. Основное было Старое село. Подходим к какому-то селу, к крайней хате. Все спрятались в стороне, мы вдвоем с мамой постучали в окошко — как пройти».

  • «Когда случился страшный четырехдневный погром, мы сумели спрятаться в «малине» (потайное комната). Ребята сделали «малину». Так как мы жили в чердачном помещении, они сделали «малину» в откосе, на уровне метра. Сверху была железная крыша, температура под 30 градусов. Мы забились туда. Парень только успел схватиться за ручку и закрыть дверцу, и у этой дверцы оказались полицаи. Мы различали только русскую и украинскую, а там еще были прибалты — для нас это все были немцы. Что-то они искали, били, но, слава Богу, не нашли нас. В это время как раз брату исполнился год. Он родился 25 июля, ему был год и три дня. Ему ж при такой жаре не объяснишь, что надо молчать. Он начал сопеть. Ему положили руку на лицо, чтобы он замолчал. Когда они ушли — все, он кончился. К сожалению. Я остался один. Брата не стало. Так ему имени и не дали. Мама все рассчитывала, что она с кем-то договорится, чтобы его передать из гетто в Русский район, поэтому она его не хотела приучать к какому-то имени — мало ли чего. Четыре дня мы сидели в малине. Первую ночь мы вылезли, хотели войти в свою комнату — там жили мы, еще одна семья и двое ребят. Но там оставался больной парень — его пристрелили на месте. Мы боялись и спрятались на чердак. В 5 утра уже опять побежали полицаи и кричали “Жиды выходите, все кончилось”. Наверно кто-то вышел, но мы спрятались и так и сидели. И так продолжалось четверо суток каждый день. Колонны рабочих не назад в гетто не идут — мы решили, что гетто уже вообще нет».

  • Full recordings
  • 1

    Minsk, Bělorusko, 09.06.2021

    (audio)
    duration: 01:11:00
    media recorded in project Rozvoj historické paměti Běloruska
Full recordings are available only for logged users.

Лучше пусть пристрелят на ходу, чем я пойду в Яму

Jakov (Яков) Kravčinský (Кравчинский), 2021
Jakov (Яков) Kravčinský (Кравчинский), 2021
photo: Post Bellum

Яков Владимирович Кравчинский родился 25 октября 1933 г. в Минске, тогдашней БССР. Мать Дора Тевелевна из еврейской семьи Розы и Тевья Штейн из поселка Лоша Узденского района — работала на швейной фабрике. Отец Владимир Иосифович Кравчинский, уроженец еврейской семьи Ривки Кравчинской из г. Витебска — был заведующим хлебным магазином. В июне 1941 г. отца призвали в армию, мать на восьмом месяце беременности и Яков оказались в Минском гетто. Отец с призывного пункта сразу попал в лагерь для военнопленных. Совершил побег и поселился в гетто с семьей. Брат Якова родился в гетто 25 июля 1945 г. Отец вошел в подпольное движение в гетто и в апреле 1942 г. бежал к партизанам, когда фашисты напали на след подпольщиков. Во время четырехдневного погрома, который начался в гетто 28 июля 1942 г., Яков с матерью и братом прятались в «малине» (потайной комнате), годовалый брат там задохнулся. Мать с Яковым 30 апреля 1943 г. совершила побег из гетто в партизанский лес. Благодаря ее решительности, спаслись еще десять человек, которые увязались за ними. Они нашли партизанский отряд Зорина и на следующий день отец их забрал в отряд Ганзенко. Отец был в партизанском отряде подрывником. После освобождения Белоруссии, семья вернулась в Минск. Яков окончил школу и Гомельское радиотехническое училище войск ПВО. Служил в секретной части ПВО в г. Дрогобыч Львовской области. В 1975 г. уволился из армии, вернулся в Минск, на пенсии работал. В 1994 г., после смерти жены Беллы Моисеевны, так же узницы гетто, Яков Владимирович занимается общественной работой. Написал книгу о пребывании в гетто, выступает с лекциями в Минском и Дортмундском центре «Историческая мастерская», принимает участие в акциях, памяти жертв Холокоста. Сын Анатолий Кравчинский с семьей живет в городе Эссен в Германии.